[Прачытаць калонку па-беларуску можна тут]
Аўтарская калонка сябра Беларускага ПЭНа Аляксандра Фядуты.
Аляксандр Фядута – літаратар, рэдактар, журналіст, перакладчык, літаратуразнаўца (доктар габілітаваны гуманітарных навук у спецыяльнасці «Літаратуразнаўства»), палітычны аналітык.
У матэрыяле прыводзіцца асабістае меркаванне аўтара. Яно можа не супадаць з пазіцыяй арганізацыі.
ТОЙ, КОТОРАЯ ЖДЁТ…
Самое страшное ощущение в колонии – абсолютное одиночество, в котором ты оказался. Людей много, ты общаешься с ними – даже если им запрещают общаться с тобой. Но ты все равно один. И выплакаться некому.
Я, может быть, в силу возраста, привык уже за полтора года СИЗО, что плакаться нужно в подушку. И желательно делать это ночью, когда тебя никто не видит. Особенно молодежь. Не хочется показаться слабаком.
И в письмах особо не выплачешься. Письмо получит самый близкий тебе человек – жена. А ей ведь там гораздо тяжелее, чем тебе. От тебя ничего не зависит. А от нее зависишь ты. Полностью. Как маленький ребенок, которого вырвали из ее рук – и увезли в никуда. И наши жены нянчатся с нами, стараясь сделать все, чтобы мы одиночества не чувствовали. И – главное – чтобы мы не чувствовали их тяжести, их боли. Догадывались – да, но не принимали на себя.
И ты должен сам стараться не отягощать ее ношу.
Вот и ищешь «жилетку», в которую можно поплакать.
Я – в силу возраста, что ли? – многим казался такой «жилеткой». Разговаривали со мной не только о книгах. Д.Д., взрослый мужик, отец троих детей, вдруг заистерил:
– Выйду – разведусь! Нет, вот просто напишу ей, что разводимся!
– Что с Вами, Д.?!
– Она знала, что у нас вчера будут звонки. Я звоню ей, а она трубку оставила маме, а сама уехала маникюр делать! Предательница!
У него была великолепная жена. Все то, что Д.Д. рассказывал мне о ней, свидетельствовало: умная, сильная, любящая его женщина, у которой при этом хватало мужества держать супруга в руках, чтобы не пил. А он сопротивлялся этому – на свободе. Вот, написал несколько постов – спьяну или на трезвую голову, он не рассказывал – и получил свою «четверку» «в плечи». Отсидел ее добросовестно, вышел «по звонку». Мы с ним в основном о книгах говорили. Но тут понесло мужика.
– Ну, поехала делать маникюр. А вдруг у маникюрши другого времени не было. Она ведь трубку матери оставила, чтобы Вы могли с ней поговорить.
– Предала!
– Слушайте, чего Вы ноете? Взрослый мужик – а только что не рыдаете! Нельзя ведь так. Вы в ее положение войдете?
Он ведь не думал, что фактически свалил на жену троих детей, недостроенный дом, да еще и сам сверху, можно сказать, уселся! И вот мы с ним идем по промышленной зоне – по «промке», – и я ему это объясняю.
А у меня есть моральное право объяснять? Предупреждала меня жена: все, хватит с меня твоего 2010 года, не вляпайся никуда! И в апреле 2021, после моего ареста, не зная, что со мной, где я, бросила все и помчалась в Москву, чтобы там обзванивать больницы и бегать по моргам, со страхом вглядываясь в лица чужих покойников, подходивших по описаниям.
У Этель Лилиан Войнич в романе «Овод» кардинал Монтанелли призывает задуматься о страданиях Бога-отца, отдавшего Сына своего на муки. Я помню, как играл эту сцену незабвенный Николай Симонов в старой экранизации… А у нас – жены, вынужденные нас отдать, но – не выдавшие, не предавшие, не сдавшиеся сами – вынесшие наше горе как собственное бремя на своих плечах…
Симонов! Да!
– Д., а Вы вообще жене своей последний раз когда о любви говорили?
И он замолчал.
Наверное, недавно. Она ведь приезжала к нему – как ко всем нам, у кого «свиданки» не отбирали, – на одни сутки вместо трех. Но за сутки ты едва успеешь наговориться о домашних делах, а о любви… О любви разве что в письмах…
Наверное, за всю жизнь я сам не сказал своей любимой женщине столько слов о любви, сколько раз писал о них в письмах из колонии…
Симонов!
– Д., а Вы попробуйте прочесть ей наизусть по телефону какие-нибудь стихи. Например, «Жди меня» Симонова.
– А что за стихи?
И я читаю ему единственное стихотворение, которое сам твержу наизусть последние три года – твержу в подушку, сквозь сухие слезы. Я вдруг вспомнил его: истерическая память о войне, которую старались возбудить в нас наши «воспитатели», как-то не предполагала разговора о любви. Они нам говорили о ненависти, о жертвах. А ведь о любви нужно говорить. Всегда. Особенно в той ситуации, когда любви этой так не хватает.
И в глазах взрослого мужика Д. из крупного, по белорусским меркам, но вполне провинциального города, я вижу блеск слез, которые вот-вот прольются.
Мы ведь знаем, что наши жены нас ждут. Как знаем, что не все наши письма до них доходят, и не все их письма цензура пропускает к нам. И симоновские строки обретают особый смысл: «Жди меня, и я вернусь…»
Нужно чувствовать, что тебе есть, куда и к кому возвращаться.
И через неделю Д. будет ходить с первым томом сочинений сталинского литературного сокола в руках, твердя единственное уцелевшее чудом в моей собственной памяти его стихотворение:
Просто ты умела ждать, как никто другой…
И он ведь прочтет ей эти строки! Потратит на это драгоценные минуты телефонного разговора – семь минут вместо положенных всем остальным десяти!
Не знаю, была ли счастлива она. Но он, судя по уже совсем иному блеску глаз, был счастлив.
А я присылал своей любимой стихи. Не в каждом письме. И даже не каждое письмо со стихами к ней доходило.
В одном из них я по памяти переписал стихотворение Константина Симонова. Так солдаты из окопов и блиндажей переписывали те же самые строки, и твердили их при этом, как заклинание…
Но одно из моих стихов – не из колонии, правда, а из СИЗО еще – все-таки дошло. Это было подражание толи Бернсу, толи Багрицкому… Беда филологов в том, что они (кроме, может быть, Владимира Короткевича и Александра Блока) – слабые поэты. Ну, или я просто плохо знаком с поэтическим творчеством остальных филологов, и сужу исключительно по себе, да и то с пристрастием.
Оно тоже – о возвращении. К той, которая ждет.
БАЛЛАДА О СЭРЕ ДЖОНЕ УИТТИНГТОНЕ, МЕЧТАВШЕМ СТАТЬ ЛОРД-МЭРОМ ГОРОДА ЛОНДОНА
Все есть в нашей жизни – и дождь, и снег,
И радость есть, и беда.
Из города прочь ушел человек –
Но зачем ушел и куда?
Вечер ветрен был и пепельно сер,
И никто не жалел о нем.
И лишь колокол пел: «Ах, вернись, лорд-мэр,
Возвращайся в родимый дом!»
Много этой истории было лет,
И из памяти стерся, как сон,
Мимолетный, как оказалось, след,
Что потомкам оставил сэр Джон.
Все сотрется, сколько ты им ни снись,
Растает дымком на ветру.
Но призыв колокольный: «Домой вернись!»
Века никак не сотрут.
Но он шел упорно навстречу ветрам,
По тоннелям шел и мостам,
Не встречал нигде рассвет по утрам
И ночами не спал, хоть устал.
И неслось ему вслед, сквозь стужу и зной
В гуле дней и щелканье минут:
«Виттингтон, вернись, о, вернись домой,
Где тебя и любят, и ждут!
Не спеши вперед – оглянись назад,
Вспомни, что ты оставил там,
Где в зелени глаз мерцает слеза
И стекает роса по листам.
И пускай ты упрям, решителен, горд,
Суд вершишь и меняешь закон,
Тебя любят и ждут не за то, что ты – лорд,
А за то, что ты просто – Джон.»
Он услышал голос ее любви,
Растворенный в его крови.
Он замедлил шаг, обернулся назад
И вернулся к своей любви.
И встречал его звоном колоколов
Серебристо-серый металл…
И она обняла его молча, без слов.
И лорд-мэром он, к счастью, не стал.
Александр Федута
Чытаць папярэднія тэксты:
Литература и жизнь. Авторская колонка Александра Федуты
Первая встреча, последняя встреча… Авторская колонка Александра Федуты