[Прачытаць калонку па-беларуску можна тут]
Аўтарская калонка сябра Беларускага ПЭНа Аляксандра Фядуты.
Аляксандр Фядута – літаратар, рэдактар, журналіст, перакладчык, літаратуразнаўца (доктар габілітаваны гуманітарных навук у спецыяльнасці «Літаратуразнаўства»), палітычны аналітык.
У матэрыяле прыводзіцца асабістае меркаванне аўтара. Яно можа не супадаць з пазіцыяй арганізацыі.
НЕ ВРЕМЯ УМИРАТЬ
«Наша Ніва» напечатала материал о парне из Жодино, солдате-срочнике, покончившем с собой. Солдат-срочник, женился два месяца назад – и вот такая смерть.
Не будем рассматривать версии случившегося. И мы не следователи, и трагедия близких – родителей, молодой жены – чересчур велика и неизбывна. Скажу лишь, что версия, изложенная «НН», не кажется мне убедительной: крупную недостачу в армии нельзя «повесить» на солдата-срочника. Он ведь не генерал и даже не старшина.
Но я вспомнил другую смерть. Вернее, другое самоубийство.
В нашей колонии покончил с собой «бэчер». «Бэчерами» называли всех «политических» те из осужденных, кто стремился подчеркнуть, что не разделяет наших взглядов. Само же слово образовано было от беларусскоязычного описания старого, ныне запрещенного флага: «бел-чырвона-белы». Отсюда «бэчер», или, вернее было бы сказать, «бэчыр».
Я его знал, как мне казалось. Андрей Поднебенный его звали. Он был гражданином России, а отбывал срок сразу по целому букету статей: здесь и 369 (оскорбление представителя власти), и 368 (оскорбление президента Республики Беларусь), акт терроризма, разжигание национальной розни, создание экстремистского формирования и участие в нем, и т.д., и т.п.
Ни на террориста, ни на разжигателя страстей Андрей похож не был. Высокий, спокойный, интеллигентный, судя по всему, много читавший и еще больше думавший. Ему было тридцать семь лет. Символический возраст.
Наши отряды располагались в соседних отрядах – шестой, мой, и восемнадцатый – Андрея. Мы часто разговаривали. В основном, о каких-то политэкономических проблемах, в которых он разбирался намного лучше меня. Но заканчивалось все одинаково. Андрей спрашивал меня:
– Иосифович, как Вы думаете, когда это кончится?
И, о чем бы ни шел разговор, о русско-украинской войне или о сроках нашей отсидки, я говорил приблизительно одно и то же:
– Не знаю, Андрей. Не знаю.
Я говорил правду. Я действительно ничего не знал.
И Андрей, высокий, худой, разворачивался и уходил.
У него на свободе осталось двое, кажется, детей. И он не «грелся» (как и всем осужденным по террористическим статьям, ему были запрещены денежные переводы).
Андрея не водили на «промку» – в производственную зону. Он подметал двор. Мы были с ним коллегами: я числился уборщиком в цеху.
А потом меня увезли в республиканскую больницу для осужденных. Врачи колонии решили провести мое полное обследование.
Через две с половиной недели я вернулся. И через еще несколько дней был поражен слухом, прошедшим по всей колонии: в штрафном изоляторе покончил с собой бэчер.
Любое самоубийство, и даже попытка самоубийства, – для администрации штука неприятная. Приезжают прокуроры, следователи, нужно заполнять бумажки. Тут еще проблема в том, что речь идет о бэчере – то есть, дело все равно получит огласку. И, наконец, случилось это практически после первого «транша» освобожденных «имени Дональда Федоровича Трампа». То есть, в тот момент, когда практически у всех политзэков появилась хоть какая-то надежда.
Мы никогда не узнаем, что случилось на самом деле. Что подтолкнуло Андрея на шаг, который мог быть продиктован только совершенным отчаянием. Говорили, что якобы он успел получить какое-то письмо из дома. Но что могло случиться, чтобы молодой мужик, сохранявший спокойствие после оглашения приговора о шестнадцати с лишним годах заключения, вдруг впал в такую депрессию, что решился наложить на себя руки.
Депрессия в колонии – явление страшное. В моем отряде мужик, потерявший в течение одного месяца жену и мать, пытался перерезать себе горло, и только незнание собственной анатомии не позволило ему умереть. Но там – две такие страшные потери, и двое несовершеннолетних детей, которых отдали в детский дом. А с Андреем – что?
Не знаю.
Знаю лишь, что это не выход.
За несколько месяцев до трагического финала жизни бэчера Поднебенного я послал жене из колонии письмо с очередным стихотворением. Стихотворение, как всегда, было слабым, но мне было важно, чтобы Марина услышала: я не впал в депрессию, я делаю всё, чтобы выжить и выйти на свободу. Какой есть – старый, больной, опирающийся на трость, доставшуюся в наследство от любимой тёщи, – но дождаться свободы.
Андрей не дождался.
НОВЫЙ ЭККЛЕЗИАСТ
Время – жить, не время умирать.
Время снова камни собирать,
Чтобы из камней построить дом
И наполнить радостным трудом,
Женскою улыбкой, детским смехом,
И туда вернуться нам – потом,
Целый мир успев в мечтах объехать.
Время – жить. Не время умирать.
Время книги новые читать.
Время щелкать майским соловьям,
Время теплым ласковым дождям,
Время и закатам, и рассветам,
Время, в общем, неплохим стихам,
В общем, никудышнейших поэтов.
Время – жить. Не время умирать.
Время счастье нам от жизни брать.
Время счастье женщинам дарить,
За любовь их к нам благодарить,
Посвящая искренние строчки
Тем, ради кого и стоит жить,
Книгу жизни прочитав до точки…
Время – жить. Не время умирать.
Прошу всех вас, у кого есть близкие, находящиеся в колониях и тюрьмах. Будьте осторожнее со словами. Каждое неосторожное слово, написанное вами в письме или сказанное по телефону, может обернуться «мойкой» (куском лезвия от бритвы) или петлей, потому что следующее слово, которым вы бы всё могли исправить, дойдет до него в лучшем случае через неделю.
Щадите их, пусть даже вам кажется, что они, уйдя из вашей жизни, не пощадили вас.
Александр Федута
Чытаць папярэднія тэксты:
Буквы и жизнь. Авторская колонка Александра Федуты
Свободней всех. Авторская колонка Александра Федуты
Мамин век. Авторская колонка Александра Федуты
Заява з нагоды смерці ў няволі палітвязня Андрэя Паднябеннага