Аўтарская калонка сябра Беларускага ПЭНа Аляксандра Фядуты.
Аляксандр Фядута – літаратар, рэдактар, журналіст, перакладчык, літаратуразнаўца (доктар габілітаваны гуманітарных навук у спецыяльнасці «Літаратуразнаўства»), палітычны аналітык.
У матэрыяле прыводзіцца асабістае меркаванне аўтара. Яно можа не супадаць з пазіцыяй арганізацыі.
СВОБОДНЕЙ ВСЕХ
Одно из самых важных для меня сообщений прошедшего декабря – известие о месячной голодовке, которую держал Игорь Олиневич.
С Игорем мы познакомились в камере «американки» – следственного изолятора КГБ в декабре 2010 года. Я попал туда после «Площади», на которую кандидата в президенты Владимира Некляева, членом предвыборного штаба которого я был, не допустили сотрудники неизвестных беларусских спецслужб. Он был избит, когда за него еще голосовали по всей стране, примерно в семь часов вечера. Меня же арестовали у меня дома: я готовился идти утром в Верховный суд подавать жалобу как доверенное лицо моего лежавшего в больнице скорой помощи кандидата.
Я помню, как вошел тогда, ранним утром, в камеру и поздоровался:
– Добрый день.
На меня смотрели как на безумца. Человека арестовали, определили в СИЗО КГБ, и он называет этот день добрым. У него все нормально с мозгами?
В этой камере я пробыл недолго. А во второй уже был Олиневич.
Когда сейчас, в могилевской колонии № 15, я перечитывал «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, то в очередной раз обратил внимание на споры, которые шли в пересыльных тюрьмах и сталинских лагерях между марксистками: можно ли принимать помощь от троцкисток и других уклонисток, нарушительниц партийной дисциплины, или же нельзя? Сейчас, даже в тех условиях, в которых я перечитывал мемуары Евгении Семеновны, это воспринималось почти как анекдот: арестантки ведут идеологические дискуссии. Но в 2010 году подобная ситуация не казалась мне анекдотичной: в камере находились почти ортодоксальный марксист Федута и убежденный анархист Олиневич. И, как писал классик, «меж ними все рождало споры».
Мне было проще. Я был старше и успел прочитать не только некоторые работы Маркса, Энгельса, Плеханова, и даже, не к ночи будь помянут, Ульянова-Ленина, но и классиков анархизма Бакунина и Кропоткина. Это не было моей заслугой; просто я родился и вырос в такое время и в такой стране, когда основоположников марксизма-ленинизма приходилось конспектировать, если ты хотел получить высшее образование. А уж Бакунина с Кропоткиным приходилось читать самому, чтобы хоть немножко разбираться в перипетиях бурного девятнадцатого столетия.
Игорь принадлежал к другому поколению. Он не был «человеком слова» – он был, что называется, «человеком действия». И в анархистские кружки его привело не осознание правильности бакунинско-кропоткинских идей, а стихийное ощущение того, что государство, в полном соответствии с ленинским учением, по-прежнему остается инструментом подавления личности. А вот с этим как раз Олиневич смириться и не мог. Он тяжело переносил саму мысль о том, что его кто-то там подавляет. И все его действия, за которые он и попал в «американку», были стихийным бунтарством, протестом против этого самого подавления.
Спорили мы до хрипоты. На все приводимые мною доводы, подкрепленные цитатами из классиков, Игорь отвечал доводами собственными, причем отвечал весьма безапелляционно. Ему было все равно, с кем спорить. Окажись с нами в нашей «зеленой подводной лодке» (стены камеры были выкрашены в зеленый цвет) этот самый Кропоткин, Игорь и его периодически отправлял бы в интеллектуальный нокаут. Спорить было бессмысленно. Но мы продолжали это делать с перерывом на допросы и обыски.
А по вечерам мы говорили о литературе. О «Графе Монте-Кристо». О Достоевском. О моем любимом «антианархистском» романе Честертона «Человек, который был Четвергом».
Потом меня перевели в одиночную камеру – как оказалось, на целых 55 дней. Тогда, в несколько менее людоедские времена, это было почти вечностью. Но по истечении этих 55 дней выпустили под подписку о невыезде.
И тут, неожиданно для самого себя, я стал экспертом по беларусским анархистам. Наши правозащитники упорно не хотели признавать их политическими заключенными, хотя все основания для этого были: беларусское телевидение обосновывало необходимость суда над ними исключительно идеологическими соображениями. Ими пытались запугать телезрителя примерно так же, как потом, в 2021—22 годах пугали страшными словосочетаниями вроде «План Тишина» или несколько позже «Черные соловьи». На самом деле винтикам и шпунтикам пропагандистской машины было глубоко безразлично, бакунинцы, кропоткинцы, махновцы сидят на скамье подсудимых, или же просто футбольные фанаты. Неуправляемы – значит, опасны.
А правозащитники тогда никак не могли смириться с тем, что в руках Олиневича в какой-то момент вдруг оказались бутылки с зажигательной смесью. Как же так? Как можно быть политическим заключенным, если ты не укладываешься в прокрустово ложе первой строчки беларусского гимна: «Мы, беларусы, мiрныя людзi». Но я поговорил с Некляевым об Олиневиче, и Владимир Прокофьевич поверил. Понадобился весь тогдашний авторитет Некляева, чтобы убедить правозащитников в необходимости признать очевидное.
Сейчас убеждать уже никого не надо.
О том, что Олиневич месяц держал голодовку, написали все, в том числе и некоторые правозащитные сайты.
И я, читая об этой голодовке скупую, в общем-то, информацию, вспоминал его высокий лоб, упрямый взгляд, жесткую логику. Вспоминал его книгу «Еду в Магадан», где он писал и о наших «американских» спорах.
А еще я вспоминал анархиста Сашу Францкевича, который на «володарке» водил меня, беспомощного, по лестнице, помогая носить сумки во время отправки на очередное судебное заседание.
Вспоминал яркие публицистические тексты Коли Дедка.
Вспоминал письма со словами поддержки, которые передавала мне в камеру на той же «володарке» Маша Рабкова, получившая свои безумные четырнадцать лет.
Вспоминал удивительно светлого Лешу Головко, с которым мы каждый день, когда он входил из ШИЗО, обсуждали последние новости, а потом получившего «в плечи» дополнительный срок и отправленного из нашей «пятнашки» «на крытку».
Вспоминал Акихиро Ханада-Гаевского, юношу с лицом и именем японца, говорившего со мной в тюремных «стаканах» как истинный беларус и патриот Беларуси.
Я вспоминал их всех, кто прошел в моей жизни случайно, мельком, едва касаясь. И у меня не возникало желания с ними спорить. Возникало лишь чувство глубокой боли за то, что я ничем не могу им сейчас помочь. Могу лишь помнить о них.
Будем помнить. Будем думать о них. Будем делать для их поддержки и освобождения то немногое, что в наших силах. А доспорим, может быть, потом, когда они тоже будут на свободе.
Я хотел написать: «когда они будут свободны», и поправил сам себя. Они ведь свободней всех тех, кто остается сегодня в Беларуси по другую сторону тюремных решеток. Они свободны духом, хотя вряд ли читали Кропоткина.
Александр Федута
У матэрыяле прыводзіцца асабістае меркаванне аўтара. Яно можа не супадаць з пазіцыяй арганізацыі.
Чытаць папярэднія тэксты: