[Прачытаць калонку па-беларуску можна тут]
Аўтарская калонка сябра Беларускага ПЭНа Аляксандра Фядуты.
Аляксандр Фядута – літаратар, рэдактар, журналіст, перакладчык, літаратуразнаўца (доктар габілітаваны гуманітарных навук у спецыяльнасці «Літаратуразнаўства»), палітычны аналітык.
У матэрыяле прыводзіцца асабістае меркаванне аўтара. Яно можа не супадаць з пазіцыяй арганізацыі.
ДОЖДЬ ВИВАЛЬДИ
Пять лет назад тоже было страшное лето. Но лето 2021 года для меня было страшнее нынешнего. Я находился в «американке».
Помните «Обыкновенное чудо» Евгения Шварца? Король – такой вполне себе симпатичный домашний тиран, настоящий батька для своих верноподданных, рассказывает Хозяину гостиницы о башне на рыночной площади, куда он готов заточить любого – просто, чтобы «отжать» его недвижимость – ну, или другую собственность:
«Честное слово, мне здесь очень нравится. Весь дом устроен так славно, с такой любовью, что взял бы да отнял! Хорошо все-таки, что я не у себя! Дома я не удержался бы и заточил бы вас в свинцовую башню на рыночной площади. Ужасное место! Днем жара, ночью холод. Узники до того мучаются, что даже тюремщики иногда плачут от жалости…».
Стены «американки» толсты, и когда здание наконец прогревается, в нем жарче, чем на улице. Даже ночью оно не остывает.
Пятеро мужиков в камере, рассчитанной на троих. Температура не опускалась тогда ниже 28 градусов. Это в тени. Мы были на солнце. В двориках для прогулки – бетонных загонах, тщательно заасфальтированных, чтобы ни травинки не пробилось – температура не ниже 32 градусов.
В наших камерах – столько же.
Нам было жарко. Мы потели. Мужское тело, лишившееся возможности подвергнуться омовению хотя бы раз в день, источает просто Ниагару пота, причем капли в такую жару легко превращаются в кристаллики дурно пахнущей соли. Возможности сходить в душ чаще одного раза в неделю у нас не было. Следователи, аккуратно распространявшие запах дорогих дезодорантов, молча выражали неудовольство.
Кран в камере был, но вода из него шла теплая и невкусная.
Несколько раз в неделю разрешены были передачи. В какой-то из дней, не сговариваясь, наши родственники принесли нам по несколько упаковок питьевой воды.
В дверь камеры, как всегда, постучал Санта – так, в честь Санта Клауса, называли мы рыжеватого коротко стриженого офицера, отвечавшего за прием передач от родни и покупку книг. Мы с ним были знакомы еще по первой моей посадке, 2010 года, так что увидев меня одиннадцать лет спустя, слегка постаревший, но сохранивший человеческие чувства Санта только состроил мину, содержавшую в себе добрую дозу критики в мой адрес: мол, кого-кого, а Вас-то кой черт во второй раз понес на наши галеры.
Дверь открылась. За ней стояли Санта и Кабан – здоровенный начальник смены «контролеров» с татуированным локтем. У порога стояли упаковки с пластиковыми двух и поллитровыми бутылями. Названный по фамилии узник должен был выйти и забрать свои.
Так и происходило. В какой-то момент Кабан спросил Санту:
– А на кой им столько воды? Душ, что ли, принимать будут?
Мы бы приняли душ, но тогда поочередно все пошли бы в карцер, ибо это было бы грубейшим нарушением дисциплины. Воду не разрешали даже выносить с собой во время прогулки. С трудом мне удалось добиться у «американского» врача разрешения: он дал, поскольку боялся теплового удара у «сердечника» Федуты. Маленькую, полулитровую бутылку. И пить только самому (дежурные контролеры были проинструктированы и следили за этим).
Но в жару идти на прогулку было лень. Ветра не было. Тело продолжало нагреваться. Капли пота превращались в кристаллы соли. Какая разница – в камере-душегубке или во дворике-душегубке?
И вдруг в июльский день пошел дождь.
Не дождь – ливень.
А было время прогулки.
Раскрылась «кормушка» и дежурный спросил:
– Гулять пойдете?
– Дааааааа! – заорали пять истосковавшихся по дождю глоток.
Голова за дверью буркнула нечто маловразумительное.
Это было понятно. Над шестью бетонными «душегубками» располагался помост, по которому должен был ходить дежурный. Он следил, чтобы еще не осужденные, но уже признанные государством преступниками лица ничего не нарушали. И в дождь он должен был либо напялить на себя тяжелый брезентовый плащ, либо мокнуть вместе с нами.
Это для нас наступали полтора часа счастья под дождем. А для него это была работа.
Нас выпустили из камеры.
По винтовой лестнице мы сбежали вниз. Нам повезло. Наша камера получила в тот день самый просторный дворик. Мы могли ходить, заниматься физкультурой – просто балдеть, как дворовые мальчишки, от теплого июльского ливня.
Одежда намокла за несколько минут. Мы стянули майки и начали ходить – почти бегать по периметру дворика. Мои тяжелые льняные шорты можно было выжимать – но это я сделаю уже после возвращения в камеру.
В тот день дежурил Шопен.
Как его звали, мы не знаем. Но мы их всех различали по прозвищам. Этого звали Шопеном. Когда он дежурил на решетчатом помосте над двориками, он включал радио «Культура». Можно было слушать то джазовый концерт, то «Шехерезаду» Римского-Корсакова, то подборку песен Майи Кристалинской.
Мы все гадали: он что – в Университете Культуры учится?
Потом какой-то старый-новый «американец» объяснит мне: нет, он просто нас так ненавидит, что пытается таким образом испортить нам настроение. Ему все равно, чем глушить наши голоса, чтобы дворики не слышали друг друга. Вот он считает, что классика должна доставлять нам несказанные муки, и таким образом пытался усугубить наше положение.
В тот день по радио «Культура» крутили – вы не поверите! – «Времена года» Антонио Вивальди.
На нашу прогулку выпал… «Июль».
Я стоял под дождем, подняв голову к небу и говорил – не себе и не Богу – Шопену:
– Спасибо…
И ноты великого венецианца дождевыми каплями оседали на моем теле…
***
ТАРКОВСКИЙ. «НОСТАЛЬГИЯ»
Навевает тоску желтый сумрак осенний
Пистолетом к виску – час подкравшихся теней.
Солнце спряталось в муть, что сгустилась на небе,
И никак не пойму, был я или же не был.
Скоро будет зима, и в декабрьской пороше
Мир, сошедший с ума, детством нас огорошит.
Вновь придет Рождество звонким празднеством сини.
В ожиданьи волхвов на стекле звездный иней.
А ведь был и апрель! Он играл на свирели,
И стучала капель, и скворцы славно пели,
До сих пор в голове этой песни куплеты.
И в листве и в траве – ожидание лета.
Одари меня, жизнь, вновь июльским угаром!
Все, что нажил, гроши, — чтоб не быть больше старым.
Чтобы заново страсть – поцелуем ужальте!
И в безумие впасть под концерты Вивальди.
Александр Федута
Чытаць папярэднія тэксты:
Немного политической астрономии. Авторская колонка Александра Федуты
Обреченные клетки. Авторская колонка Александра Федуты
Нам говорили, что нас не ждут. Авторская колонка Александра Федуты